Очень быстро уходит из памяти народа то состояние тревоги, в котором находился весь мир 26 апреля 1986 года. Авария на Чернобыльской атомной электростанции вызвала крупнейшую по своим масштабам техногенную и экологическую катастрофу радиоактивного загрязнения биосферы, стала общенародным бедствием, затронувшим судьбы миллионов людей. Каждое известие из Чернобыля ждали с тревогой и надеждой. Тогда мало кто думал, что чернобыльский след протянется на долгие годы через души людей, в одночасье изменив их судьбы, превратив повседневную жизнь в тяжелую дорогу скорби и страданий. На ликвидацию последствий аварии были брошены десятки тысяч специалистов. Они в сложнейших условиях, зачастую без защитных средств от радиации проводили дезактивацию техники, оборудования, территории, снимали и захоранивали зараженный грунт, строили непроницаемый для радиации саркофаг над взорвавшимся блоком. Были среди них и куряне. 

ДЕВЯТЬ ДНЕЙ АДА

Помнишь, друг, как в тревожном апреле
Мы попали под Припятью в ад?
Девять дней смертоносной купели:
Сколько в ней окрестили ребят?
Вспоминаешь ли тех интендантов,
Забывавших нас даже кормить?
Мы у смерти ходили в курсантах,
Мы учились там заново жить.
Словно в годы военной разрухи
Через слезы всеобщей беды
Хлебом нас выручали старухи,
И поили горилкой деды.
И молили: “Сынки, пощадите,
Ну куда нам от предков могил.
Вы коров только наших спасите,
Не хотим, чтоб их атом убил”.
А одна нам парного ягненка
Принесла в непослушных руках,
Будто в шубке малого ребенка
С поволокой в огромных глазах.
И на грудь этот теплый комочек
Мне пихнула чуть влажный от слез.
Будьте прокляты те дни и ночи,
Я не знаю, как все перенес.

Эти стихи бывший чернобылец Александр Серый посвятил своему другy Александру Кайда. Они были там вместе в первые страшные дни.

В 1986 году сотрудник одного из исправительно-трудовых учреждений Курска, старший лейтенант внутренней службы Александр Кайда был направлен на высшие курсы повышения квалификации руководящих работников исправительно-трудовых учреждений МВД СССР. 14 апреля он прибыл в Киев. Столица Украины встретила его благоуханием цветущих каштанов, яблонь, вишен. Было по-летнему жарко. Он гулял по Крещатику и был счастлив и от этой пьянящей весенней красоты, и от того, что на его имя пришла телеграмма с поздравлениями о присвоении очередного звания, и от ожидания скорой встречи с родными, приглашенными на первомайские праздники.

...Ночью 26-го их подняли по тревоге. За пределы территории выходить запретили, нельзя было даже звонить. В первые часы трагедии им ничего не говорили, они находились в полной боевой готовности. Чувствовалось, что произошло что-то очень серьезное. Тревожное ожидание закончилось утром 27-го, когда объявили построение. Начальник курсов был немногословен: "Случилась беда. Очень нужна ваша помощь".

В тот же день к новоиспеченному капитану приехала жена. Встреча была невеселой. Он сказал, чтобы она возвращалась домой. На следующий день их, 450 курсантов, прибывших на курсы со всего Советского Союза и волею случая оказавшихся тогда вблизи от места трагедии, повезли в Припять.

"Каково же было наше удивление, - рассказывает Александр Кайда, - когда мы увидели, что население, используя погожие дни, выпавшие на выходные, как ни в чем не бывало копалось на своих огородах. Владельцы частных домов не захотели бросать хозяйство, животных, домашних птиц. Мы с трудом раздобыли карту города. Необходимо было срочно взять под охрану важные объекты: магазины, особенно ювелирный, банк, учреждения..."

Курсантам приходилось не только охранять объекты. Они нагружали песком сшитые из отслуживших свой срок парашютов мешки, которые потом мужественные вертолетчики, по существу смертники, сбрасывали на реактор. Чтобы попасть в цель, они вынуждены были набирать минимальную высоту и невольно оказывались в облаке поднимающейся вверх радиационной пыли. Это уже потом, когда пришло полное осознание смертельной опасности случившегося, на вертолетах установили свинцовые подошвы, но человек по-прежнему оставался очень уязвим.

Приходилось заниматься и эвакуацией крупного рогатого скота: тысячи голов по описи грузили в машины и вывозили за пределы опасной зоны. Курсанты работали сутками, а их в этой суматохе забывали даже кормить. "Местное население, - с горечью вспоминает Александр Васильевич, - принимало нас за пожарных, а называло солдатиками. В нас люди видели своих спасителей и подкармливали, чем могли. В этой обстановке в голову приходили мысли о том, как вырваться из этого ада".

Их построили на плацу, подогнали четыре автобуса, недовольным предложили уехать. Некоторые нашли в себе мужество пойти на этот отчаянный шаг. Куряне, их было четверо, остались все. 

ОН БЫЛ ТАМ БОЛЬШЕ ГОДА

После окончания Московского высшего командного училища инженерных и дорожных войск молодой офицер Валерий Игнатов прибыл в расположение 259-го отдельного механизированного полка гражданской обороны, дислоцирующегося под Минском.

Вечером 30 апреля Валерий Александрович заступил на суточное дежурство и вскоре узнал, что где-то на Украине произошла авария и уже утром полк будет откомандирован к месту происшествия. Это оказалось правдой.

Начались сборы, им выдали одежду и средства индивидуальной защиты органов дыхания и кожи. 1 мая Валерий Игнатов домой так и не попал. Лишь рано утром 2-го успел заскочить на 15 минут попрощаться с женой и крошечным сынишкой. Тогда еще он не знал, на сколько эта непредвиденная командировка разлучит его с семьей.

В 8 часов утра полк длинной колонной двинулся в сторону Чернобыля. Больше ста единиц техники, краны, компрессоры растянулись на километр. Лейтенант Игнатов был назначен старшим на КРАЗЕ 255-Б. К исходу дня 2 мая прибыли в поселок Пирки Брагинского района Белоруссии, который входил в 30-километровую зону аварии. Установили палатки и уже на следующий день приступили к работе.

На машинах, оборудованных специальной аппаратурой для ведения радиационной и химической разведки, они выдвигались по специальным маршрутам около АЭС с целью уточнения радиационной обстановки. Маршрут Валерия Игнатова пролегал через украинские деревни Уласы, Масаны, Молочки. По данным разведки была очерчена зона отчуждения с наиболее высоким уровнем радиации, никаких работ на которой не производилось. Дезактивации подвергались объекты 30-километровой зоны. Но очистка грунта, промывка шифера и стен зданий после первого же дуновения ветра сводила к нулю все усилия.

Кроме этого, на 259-й полк была возложена задача по обваловке реки Припять: строились земляные рубежи для защиты реки от попадания в нее радионуклидов, которые могли потом попасть в Днепр и Черное море. Каждый день, возвращаясь с зараженной территории, солдаты и офицеры проходили через пункт специальной обработки, меняли зараженную одежду.

На долю каждого, побывавшего тогда в зоне аварии, выпали разные по длительности сроки: если для тех, кто чистил крышу машзала, время шло на секунды, то для других оно исчислялось неделями и месяцами, а командировка Валерия Игнатова затянулась на год. Она могла быть и дольше, если бы уставшие от тревог и ожиданий жены прапорщиков, сверхсрочников и офицеров, до которых дошли слухи, что полк остается еще и на строительство, не возмутились против такого произвола и не пошли к командующему войсками Белорусского военного округа генерал-полковнику Шураалеву. Вслед за этим в полк и последовала команда убыть на место постоянной дислокации.

Но это случилось позже, а пока каждый прожитый в чернобыльской зоне день был серьезным испытанием на выносливость и уносил здоровье. Живя в этих условиях, люди умели радоваться и как могли проводили редкие часы досуга.

Случай, о котором рассказал Валерий Александрович, мог круто повернуть его жизнь. "Я никогда не любил футбол. Но в полку было немало его поклонников, а в 1986 году проходил Чемпионат мира. Мы привезли с собой телевизоры, но в спешке забыли антенны. Вот сослуживцы и попросили меня снять их с крыш навсегда покинутых жильцами домов. Я выполнил просьбу и снял две антенны. И вот в палатке 3-й роты, где собрались поклонники футбола, заработал телевизор. Об этом тут же стало известно командованию полка, которое было возмущено моим поступком, обвинив меня в мародерстве. Если бы не замполит батальона Петр Ивахненко, который каким-то образом сумел защитить меня, молодого офицера, то я в то время мог попасть и под статью. Тот футбольный чемпионат я не забуду никогда".

Время шло. Люди, сменяя друг друга, приезжали и уезжали из Чернобыля, а полк все оставался. Наступила чернобыльская зима. О конкретных сроках окончания командировки никому не было известно. Видимо, никто тогда не решался вывести из опасной зоны кадровый полк ГО.

"Однажды я поехал в Минск за молодым пополнением и случайно стал свидетелем набора в соседний полк группы так называемых "партизан" - резервистов. Отправляли всех, кроме двоих. Я поинтересовался, почему для них было сделано исключение. Оказывается, выполнялся такой приказ: лиц, моложе 30 лет и имеющих одного ребенка, в Чернобыль посылать нельзя. Тут было над чем подумать. Ведь мне самому тогда стукнуло только 24 года, а нашим солдатам-новобранцам чуть больше 18 лет".

Долгожданный приказ пришел. Слышать его сухие слова было приятно. Появилась какая-то легкость. Двое суток потребовалось полку, чтобы собраться и, наконец-то, вернуться к месту прежней дислокации, а офицерам домой, к семьям. Они возвратились 10 июня 1987 года. Их встречали как героев с цветами и транспарантами. На лицах женщин, для которых каждый день ожиданий своих родных из чернобыльского ада стал настоящим испытанием, были слезы радости. Маленький Ромка Игнатов уже вовсю бегал. Молодой папа, увы, пропустил самый интересный момент первого этапа жизни сынишки.

РАДИОАКТИВНЫЙ ФОН КОНТРОЛИРОВАЛИ КРУГЛЫЕ СУТКИ

Тридцатого апреля 1986 года меня вызвал начальник штаба ГО области Макаров и сообщил об аварии на ЧАЭС. С уточненными данными о нормах загрязнения кожного покрова, одежды, обуви, внутренних и внешних поверхностей помещений, автотранспорта я вернулся на работу, составил график круглосуточной работы аппарата управления, подготовил зашифрованную телеграмму на все 70 метеостанций девяти областей (в Курской области их было 18) о необходимости ежечасных наблюдений за уровнями гамма-фона приборами типа ДП-5 с последующей передачей полученных данных в районные штабы (ночью дежурным райисполкомов) и в УГМС ЦЧО.

Первую ночь с 30 апреля на 1 мая пришлось дежурить мне, как наиболее подготовленному специалисту. Все поступающие данные я сразу же заносил в журнал и наносил на карту-схему.

30 апреля и 1 мая 1986 года  на территории Курской области были зарегистрированы максимальные значения гамма-излучения, которые на метеостанциях достигали: 300 мкр/час - в Курске, 370 мкр/час - в Понырях, 250 мкр/час - в Тиме. Эти результаты стали сравнимы с уровнями 1963 года.

С 15 мая гамма-фон начал быстро уменьшаться (распались йод и другие короткоживущие изотопы), и 31 мая на всей территории области был ниже 60 мкр/час. Такое быстрое уменьшение уровней радиации в атмосфере после аварии на ЧАЭС объясняется тем, что в отличие от продуктов мощных ядерных взрывов, загрязнявших атмосферу в предыдущие годы, продукты от аварии на Чернобыльской АЭС были заброшены в атмосферу сравнительно невысоко, в нижнюю тропосферу, время самоочищения которой значительно меньше, чем в более высоких слоях атмосферы.

С 1995 года по сегодняшний день показатели окружающей среды области и в 100-километровой зоне вокруг АЭС достигли своих нижних пределов и близки к фоновым значениям. Это говорит о том, что радиоактивные выбросы в атмосферу и жидкие стоки Курской АЭС не оказывают существенного влияния на радиационное загрязнение. При нормальной работе АЭС в условиях строгого соблюдения технологической дисциплины в сотни раз меньше загрязняет окружающую среду, чем электростанции, работающие на углеводородном сырье (уголь, нефть, газ).

И.П. КОБЗЕВ, начальник территориального центра мониторинга загрязнения окружающей среды, 2001 год